Это вообще отдельная тема ─ выбор стихов для сочинения песен. Известно, что годятся здесь стихи более-менее открытые. То есть, не все в них должно быть уплотнено, замкнуто уже на поэтическом уровне, должна оставаться словно бы пустота определенная внутри, чтобы стихи не только излучали, но и впускали в себя. чтобы твоей музыке попросту было, куда втиснуться, чтобы начать работать. Поэтому. например, у русских композиторов-классиков куда лучше, органичнее и понятнее зачем получались романсы на слова Кукольника или Аполлона Григорьева, чем на вершинные стихи Пушкина. Поэтому ни один здравомыслящий бард не станет писать песни на стихи Мандельштама ( я, во всяком случае, не припомню ничего, достойного упоминания). Между тем, есть яркие примеры замечательных песен на довольно слабые тексты (Скажем «Да разве знают дети юга…» у Никитина). Как правило, на тексты заведомо нераскусываемые замахиваются в авторской песне либо сочинители, лишенные эстетического чутья и механически раскладывающие на простенькую мелодекламацию и стандартный набор аккордов вообще все, что угодно ─ либо, наоборот, любители смещать центр тяжести своих песен  на крайне усложненный и уже как бы самодостаточный аккомпанемент. И то и другое получается, на мой взгляд, мертворожденным. Когда в 1993 году Труханов выпустил на кассете свою первую «номерную» запись ( в этом отношении он более чем скромен, их у него и сегодня можно пересчитать по пальцам одной руки, причем первая так и не вышла пока в цифровом формате) на список песен страшно было даже взглянуть. Приблизительно половина выбранных им стихов была именно из разряда тех, на которые песни сочинять вроде бы никак не возможно: Блок, Бунин, Ахматова и даже совсем уже запредельный Тютчев. Остальные: Набоков, Тарковский, Пастернак, Чухонцев и Чичибабин ─ в принципе, поэту уже авторской песней с тем или иным успехом обкатанные. Но яч никакого разрыва не чувствовал, когда переходил на той кассете от полубылинных вещей на стихи Бунина к чичибабинской цыганочке про Достоевского, а оттуда ─ к компактному, с кристаллическими гранями, предельно ясному тютчевскому «Потоку». Есть у композиторов такой просто критерий: «звучит» ─ «не звучит». То есть, каким бы ты ни был семи пядей во лбу, как бы мудрено не сочинял, это не спасет, если нет какого-то схватывания сразу на всех уровнях, которые ты используешь: мелодическом, гармоническом, концептуальном, тембральном. Труханов сочинял отнюдь для гитарно-песенного жанра не просто, ни на кого совершенно не был похож, но удивительным образом сумел все с одинаковой почти болью пережить, переплавить в себе: звучало  все: все песни, вся гитара, высокий расщепленный голос…

            Однажды, когда мы работали вместе в редакции «Нового мира», я спросил Олега Чухонцева, доводилось ли ему слышать что-нибудь из авторской песни на его стихи и что он по этому поводу думает. Чухонцев ─ человек не очень открытый, распространяться на эту тему не стал, но что думает ─ было видно по лицу. Однако потом поинтересовался, знаю ли я такого Сергея Труханова. И признался, что вот песни Труханова слушать ему приятно…

             А сам Сергей тогда буквально перекапывал литературные журналы ─ книгами стихи в девяностые практически не выходили. Он явно нуждался в текстах не столь «бронзовых» поэтов ─ возможно, просто устал немного от пиетета, который невольно испытываешь к классике, искал другого поэтического высказывания, которое позволяло бы автору музыки чувствовать себя по отношению к тексту в ситуации диалога, а не только почтительного внимания. Постепенно определялся новый круг близких ему стихотворцев. Не сказать, чтобы туда попала молодежь, по большей части их сегодня можно назвать уже поэтами старшего поколения: Михаил Кукин, Григорий Кружков, Сергей Гандлевский, Денис Новиков. Вполне закономерно, что Труханов открывает для себя самого «песенного» из «бумажных» поэтов ─ Сухарева. Причем опять-таки с какой-то своей, совершенно личной стороны, полностью избежав аллюзий на музыку Никитина, что, в общем-то, непросто, поскольку мощный Никитинский талант поэтику Сухарева как бы «приватизировал» и уже непроизвольно навязывает здесь связи между особенностями поэтической речи ─ и определенными музыкальными решениями. Не прерывается и очень существенная для Труханова связь со стихами Бродского. Думаю, сегодня Сергея можно без преувеличения назвать самым интересным автором из тех, кто пытается тем или иным образом искать для текстов Бродского песенное воплощение.  Надо заметить, что с Бродским Сергей постоянно рискует. К примеру, сколько уже бардов, хороших и разных, сломали себе зубы о практически, с моей            точки зрения, безнадежное для какого-либо пропевания стихотворение «Я всегда твердил, что судьба ─ игра…». Надо признаться, что и песня Труханова далеко не сразу показалась мне убедительной.  Однако раз за разом, сколько я ее слушал, она начинала как-то все больше, все точнее совпадать в моем восприятии со стихами, как будто от повторения постепенно притиралась к ним. И в конце концов понимаешь ─ да, здесь действительно все сложилось.

            Я даже не могу сказать о Труханове, что он как-то растет, развивается. Это талант другого рода ─ он как бы с самого начала был уже дан, уже состоялся. Труханову не приходится искать себя ─ он уже есть весь, просто работает, не разбрасываясь, не повторяясь, не оригинальничая, но сохраняя самобытность. Многие из своих главных вещей он сочинил достаточно рано, а с тех пор не слишком-то изменил манеру, методы композиции. Однако за это время сильно поменялась сама среда авторской песни. Пятнадцать лет назад на Труханова смотрели здесь, как на белую ворону. С одной стороны, Сергей не стремился выглядеть рок-н-рольщиком или академическим композитором: то, что он делал, вроде бы вполне укладывалось в формальные рамки жанра. С другой ─ это все-таки выглядело слишком далеким от мейнстрима, от устоявшихся представлений об авторской песне, имело ауру пограничности, с которой просто никто не знал, как обходиться. Нельзя сказать, чтобы Труханова не замечали, он получал свои заслуженные дипломы на конкурсах и фестивалях. Но, пожалуй, долго не имел живого отклика, который  и составляет самую существенную часть признания. Теперь все иначе. Авторская песня очень открылась в сторону самых разных жанров в последние годы, теперь никого не удивляют выступления на Грушинском исполнителей, в музыкальном плане больше напоминающих Дэвида Кросби или Жоао Жильберто, чем Визбора или Берковского. Авторскую песню стали слушать иначе, стали ждать от нее иного. Труханов не перешел на босанову, но именно стопроцентная оригинальность теперь понемногу обеспечивает ему вполне культовый статус. Причем обнаруживают что-то для себя в его песнях самые разные люди ─ даже те, кто подбирает себе репертуар только с целью просто попеть у костра. Песням Труханова ещзе предстоит сложный «фазовый переход» ─ когда они оторвутся от его характерной манеры пения, от специфического, сплетенного с голосом, гитарного сопровождения, войдут в концертные программы других исполнителей, приживутся в «чистом виде». Думаю, в отношении многих из них это неминуемо. Я хотел бы пожелать Сергею чуть-чуть больше любить себя. Чуть-чуть больше уделять внимания некоторым внешним аспектам исполнения, которые, похоже, представляются ему второстепенными, не очень-то значимыми. Мне кажется, к примеру, он мог бы выступать с двумя гитарами, используя в одних песнях нейлоновые струны, в других – железные. А главное ─ его новых авторских записей мы ждем с истинным нетерпением.

            И последнее. Похоже, творчество Сергея ─ явление очень русское и глубоко укоренено в национальной культурной почве. Иначе отчего же, черт возьми, всякий раз, как я ставлю диск или кассету Труханова, мне так отчетливо хочется немедленно выпить? 

Михаил Бутов, статья из журнала "Люди и песни" 2005 г.